.RU

Вечные игры рассказы - страница 7


* * *

И еще прошло, кануло в Лету почти три десятилетия.­ Время — это вечно вращающееся колесо жизней и смертей, бесконечная смена чета и нечета. Под это неостановимое колесо в свой срок ушли родители Алексея, его братья, сестры, ушла его жена, многие друзья и товарищи по работе. Подмяло под себя это колесо и огромную страну, в которой он родился и вырос, в которой прошла вся его жизнь. Страна распалась на какие-то отдельные территории и образования, прекратила свое существование. Он, Алексей Благов, продолжал жить в Татарии. Дочь, вышедшая замуж за офицера, оказалась в Молдавии. Сын, учившийся в Москве, влюбился в сокурсницу-латышку и остался в Латвии. Теперь это были иностранные государства, не так просто стало пересечь границу. Старик жил в огромной квартире снова один. Еще упорно работал, но уже только дома. Его обихаживала дальняя родственница. Она была старше Благова на два года, и старик звал ее тетя Полина. Старуха и в самом деле приходилась ему какой-то четвероюродной теткой.

Как человек, достаточно поживший, он уже спокойно думал о своем уходе из жизни и о месте своего упокоения. Два раза в год, где-то в мае и в ноябре, он звонил в Академию наук и просил прислать машину. Тетя Полина всегда сопровождала его в этих неторопливых поездках. Сначала они ехали на русское кладбище, где были похоронены его родители, братья, сестры, жена, потом — на татарское. Там, выйдя из машины, он привычным маршрутом минут пять шел к единственной могиле, которая его интересовала, и долго неподвижно стоял возле низкой ограды, пока тетя Полина старательно прибирала и чистила могилу. С маленького барельефа на серо-белом мраморе памятника на него смотрела семнадцатилетняя девочка. Старик знал: здесь лежит его истинная жена.

И всякий раз этот человек говорил своей тетке:

— Похоронишь меня здесь, рядом. Видишь, есть место. Березку только, которую я посадил, срубить. Договоренность есть, заплачено. В завещании тоже написано. Первый пункт.

Тетя Полина покорно и молча кивала головой.

Последний раз, уже уходя, старик добавил:

— Она ждет меня, зовет. Вижу ее в снах. Скоро я приду. Мне только нужно закончить одну работу.

И в самом деле, через четыре месяца он поставил последнюю точку в серьезном труде о космогонии, а в следующую ночь неслышно и спокойно умер на рассвете во сне. Колесо времени накатилось и на него.

Воля покойного была выполнена. На третий день, как принято у русских, в первую теплую апрельскую просинь, когда на солнцепеке сошел уже снег и затвердела даже кое-где корочка грязи, а земля вокруг была еще сырая и влажная, семидесятичетырехлетнего русского академика Алексея Благова отпели в православной церкви на Арском поле, а потом повезли на Старо-Татарское кладбище возле мыловаренного комбината и похоронили рядом с могилой семнадцатилетней татарской девочки.

Обручившиеся Бог весть когда, они были теперь вместе. Навеки.

1967 — 1997

Городская любовь

Фраза выскользнула из ее улыбки:

—Шнурочки нужно, милый. Твои еле-еле дер­жатся.

— В следующий раз. Денег нет.

— Ой ли? На девочек небось хватает?

— Какие девочки? Где эти девочки?

О, этот разговор, легкий, интимно обнаженный, слегка циничный — и какой-то холод, и приятный, уже томящий желанием зуд в теле, и эта игра чувств, порывов, мельтешащая в воздухе, как бабочка, как бы ничего не значащая, полунебрежная.

За стеклянной дверцей “конуры”, что в городе на одном из проспектов, где стремительные линии высотных зданий, афиши, сверкающий огнями реквизит витрин, “конуры”, над крышей которой простая и каллиграфически безупречная надпись “Чистка обуви”, за дверцей этого предприятия — разнобой улицы, гудки такси, мелькающие тени прохожих, блеклая синева вечернего неба и духота залитых летним зноем сумерек.

“Горбоносая Богоматерь. По всей стране эти южные девы. Очевидно, монополия или картель”.

Запах ваксы и пота. Стельки, банки клея, коробочки крема. Гроздья красных, черных, желтых шнурков. И на маленьком табурете, внизу, в ногах — она, женщина, молодая, распаренная, в кожаном фартуке, с засученными рукавами, со сбившейся на мокрый смуглый лоб прядью волос, с глазастым, носатым, стертым, как монета, лицом, сочная в наготе своих чувств, гортанная, откровенная, с похотливой, не сходящей с чувственных губ улыбкой,—ловко, играючи мелькали щетки в ее руках, блестел под чистой голубой бархоткой желтым лаком узкий носок туфли.

— Хочешь, познакомлю с одной? Доволен будешь.

— Я с тобой хочу. Ты кто — ассирийка, что ли, или египтянка? Никогда не имел дела с женщинами этой национальности.

Женщина хмыкнула удовлетворенно, бросила быстрый, как молния, оценивающий взгляд:

— У меня человек есть. Норму выполняет. А особа, о которой толкую, завидная.

— А не заражусь?

— Да ну! Она же в торговле работает. Торговый работник. Их каждый месяц проверяют.

— Сколько она берет?

— Мы, поди, советские. Нисколько. Из удовольствия.

Он смотрел в восточное, чужое лицо, думал: “Не все ли равно, с кем”.

— Что ж, можно. С торговыми работниками тоже не имел дела.

Коробок спичек, и на нем карандашом номер телефона и имя. Коробок лежал на ладони, новенький, чистенький. Щелчком пальцев подбросил его, как монету. Поймав, сунул в карман. Из кармана вынул деньги.

— До свидания. Рад был познакомиться.

— Счастья и любви, милый! Заходи.

Любовь. Любовь нужна человеку вседневно, всечасно в его жизни. Без нее одиноко и смутно. Без нее — брести слепому с палкой в руках, ощупывая дорогу, сквозь лед ночи.

Усмехнулся: “Будем любить. Слепыми, конечно, не будем”. Это была игра. Игра с самим с собой. А может быть, игра со случаем, а значит, с Богом?

Поймать женский взгляд (а взгляд — это отражение внутреннего я в тебе, до того чужом, далеком) и, держа этот взгляд женщины на себе, поймать ее душу, то выпуская, то опять прихватывая ее, а потом помурлыкать над ней, как над своей добычей, позабавиться немного испугом, побаловаться и полюбить.

— Кошки и мышки,— тихо напевая себе под нос, брел он по улице, близоруко оглядывая лицо каждой женщины. Нужно было уходить от пустоты. Да, уходить. Непременно.

— Кошки и мышки, мышки и кошки,— весело повторял он.

Телефонная будка. В ней, как в раковине, залитая электрическим светом, стояла девочка в желтой шапочке с тонким, прозрачным лицом. И, глядя на нее, на миг затеплилось в душе что-то нежное, милое, но, страшась этой нежности, как слабости, как плена, тут же смял ее, эту нежность, постучав по стеклу костяшками пальцев:

— Побыстрее, пожалуйста.

Лишь бы не распустить себя, не дать своей душе расползтись студенистой амебой по полу (там следы сапог, там окурки и мусор, и где-то под ними, под слоями грязи — сострадательная, жестокая жалость к себе, уже растоптанному), не дать себя жизни, не уступить,— он стоял в кабине телефона-автомата, высокий, прямой и, держа трубку, медленно, небрежно набирал номер.

Череда цифр, случайный набор, и где-то за верстами расстояний, за горящими сотами домов, в оргии ночного города — женщина, незнакомая, чужая, желанная, и жизнь ее, тоже незнакомая, чужая, загадочная и только тебе предназначенная.

Коротко, как вскрик:

— Да!

— Вы Надя? Мне нужно Надю.

— Я слушаю вас.

— Добрый вечер! Здравствуйте! Видите ли, мне хотелось бы увидеться с вами. Вы не можете подъехать сейчас или подойти к памятнику на Кольце? Да, к памятнику поэта!

— Сейчас...— мгновение женщина молчала.— Да, хорошо. А кто дал вам мой номер телефона?

— Ваша знакомая. Ну, об этом после. Я буду ждать вас, стоя под левой рукой поэта. Вы узнаете меня. В руке у меня будет сигарета.

“Мышка. Прекрасная маленькая лукавая мышка. Как приятно будет поласкать тебя, погладить твои полные теплые, чуть вспотевшие бедра, такие упругие и сильные, поцарапать их слегка. Умиление и спокойствие сразу придут в сердце, лягут на душу тишиной. Эта невинность, эта прозрачная, девственная чистота взгляда и розовые накрашенные коготки на длинных ласковых пальцах, и самоотреченность светлой, как белая лилия, любви. Мышка-норушка, святая, единственная, наконец-то я нашел отраду и счастье в юдоли дней, безумная моя, любимая”...

— Это вы? Я — Надежда.

— Как вы быстро пришли! Я рад вам.

Поклонился, бережно взял женщину под руку.

Скученность людей, круговороты и базарная астма перекрестков, шум машин, нависшие громады домов и бегущий по ним свет рекламы — лицо города, мгновенный фиксаж движения, и среди толчеи других, на миг остановленных, задержанных зрачком объектива,— два чужих, незнакомых человека: он — вылощенный, элегантный, сама предупредительность, она — простая, накрашенная, развязная, в чем-то капризная, а в общем-то обычная женщина с обычными манерами искушенной в любви девы.

— У вас дома есть что-нибудь поесть, выпить?

— Нет, нужно купить.

— Тогда, пожалуй, давайте возьмем сыра, вина, колбасы и еще какой-нибудь мелочи. Хлеба. Яблок.

— Вина хорошего сейчас нет, давно уже не было. Может,“Столичную” взять?

— Что же, водка надежней, давайте.

Обыкновенный разговор. Тайна обыденщины с подспудным обещанием чего-то манящего. А может быть, уже обман?

Дальше действие развивалось так, как, может быть, и положено было ему развиваться (случай и игра минутной­ судьбы, осечки, неожиданный провал в никуда),— обнаженный,  выпивший,  со злым,  красным  от стыда  ли­цом, он отвернулся к стене. Не понимая, она молча смотрела на него. Две фразы, два человеческих ощущения, выделенные курсивом из скуки однообразного петита. Этому предшествовал ряд штрихов и деталей (скрипучая лестница, голова соседки, выглянувшей из двери, стол, накрытый коричневой скатертью). Они сидели за столом и закусывали, потом он посадил ее себе на колени, улыбнулся ласково:

— Я больше всего люблю у женщин живот, иногда он просто сводит меня с ума. А ты?

— У мужчин мне ноги нравятся. Где бедра.

— У тебя чистая простыня? Постели чистую.

— Я только вчера после бани постлала. Никто у меня еще не был. Одна ночь.

— Все равно смени. Я люблю совсем чистые.

Этому эпизоду, как отмечено выше, предшествовал ряд еще и других мелких подробностей, которые, впрочем, не представляют особого интереса, ибо шелуха деталей —лишь связующая нить к одному из аккордов описываемой сцены любви, аккорду в целом все такого же петитного, заурядного звучания...

Обнаженный, пьяный, с искаженным от стыда лицом, он повалился на постель и отвернулся к стене. Уже опрокидывая, покрывая женщину своим телом, он вдруг ощутил свое полное бессилие. Поморщился. Стало неприятно.

Запахнувшись простыней, женщина лежала рядом. Прекрасные матовые руки ее светились в полумраке комнаты.

— Господи, какая тоска!

— Подожди немного,— прошептал он.— Это бывает иногда, подожди.

В женщине проступило что-то вульгарное. Она пьяно и истерично расхохоталась:

— Как я устала! К врачу надо, лечиться, милый, а потом уж звонить. Возись со всякими! Много радости!

Встала с постели, вальяжная, прекрасная, с досадой, как на что-то ненужное, глянула на него. Хотела еще что-то сказать, столь же резкое, но тут же замерла, застыла, отступив на шаг. Повернув большую, взлохмаченную голову и не сводя с нее глаз, незнакомец холодно и пронзительно усмехался.

— А хочешь, я доставлю тебе все же удовольствие? Или хочешь, куплю тебя сейчас? Брюки!

Молча, в каком-то оцепенении, она сняла его брюки со стула, послушно подала. Он начал вынимать из кармана деньги.

— Так, сколько? Двадцать? Пятьдесят? Триста?

Женщина в оторопи и с жалостью смотрела на него.

Тишина. И в этой хрупкой тишине — песня по радио. Нежный, чистый женский голос. Песня любви, желания.

— Ну, прости, прости. Я сама хороша! Дура я, дура.

— Да.

— Сейчас все будет хорошо. Все будет очень хорошо.

— Да.

— Ты уже успокоился? Тебе хорошо?

— Да...

Он очнулся, почувствовав, что она гладит волосы на его голове.

— Ты то груба, то нежна. Как тебя бросает из стороны в сторону.

— Знал бы ты, как противно все, как все надоело. Надо же гладить кого-то, вот и глажу. Человеку нужно гладить кого-то.

Повернувшись, он взглянул на женщину. В глазах ее были слезы.

— О, оказывается, ты не так проста! В тебе психологические глубины. А что если нам и в самом деле заключить с тобой договор?

— Какой договор?

— На душу друг друга. И мы будем любить друг друга трогательно и нежно. По гроб жизни.

— Ты шутишь? Только шутки твои плохи.

— Нет. Я ведь тоже безумно хочу любви. Покажи мне человека, который не хочет любви! Нет такого человека. И ты знаешь, мы будем любить друг друга и станем совершенными. Любовь облагородит нас. Ты работаешь в магазине?

— Да.

— Ты, наверное, там слегка подворовываешь? Так вот, ты не будешь больше делать это.

— Я ничего не ворую.

— Нет, воруешь. Ты сейчас врешь. Но ты не будешь ни воровать, ни врать.

— Перестань. Ты не шут, и я не в цирке.

— Да. Ты права. Удовлетворить женщину в ночной вакханалии мы все же можем. На это еще кое-как мы способны. Мы не способны на другое. Полюбить! У Ларошфуко есть прекрасная мысль. Чтобы обелиться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах достичь цели. На самом же деле мы не только бессильны, но и безвольны. Мы боимся достичь цели. Скажи, почему, я вижу это у многих, с одной стороны, в нас жажда любви, а с другой — неспособность любить?

Ночь над землей. Ночь над городом. Омутом стен комната. И два голых одиноких зверя. И этот разговор, ненужный, никчемный, бесполезный.

— Я составляю кубики из слов. А из этих кубиков —статьи, речи, выступления, доклады. Для своего шефа. Как это у них, там, на гнилом Западе, спичрайтер, что ли? Мальчик для интеллектуальных побегушек. Человек без имени. Так вот, может или, вернее, способен ли человек без имени любить? Может ли он что-то полюбить, если не способен проявить вовне собственное имя?

Лицо человека было бледно. В пьяных, налившихся тоской глазах таилась мгла.

— Ступай. Домой уж пора. Возьми свои деньги и ступай.

Женщина лежала, закрыв глаза от света рукой, потом приподняла голову, встала. Еще полчаса назад красивое лицо ее было теперь чуть припухшим и измученным.

— А я хочу говорить!

— Не понимаю я твоих слов. Устала. Высплюсь хоть, а то завтра мне к семи. Или давай уж спать.

— Нет, надо идти. Правильно. Дома все-таки меня ждет верная жена.

Он сел на кровати, спустив ноги на пол.

— Пошли допьем остатки.

— Я устала. Не хочу.

— Пошли!

Привлек ее к себе, потащил.

Сели на кухне за маленький, замусоренный закусками и заляпанный вином стол.

— Что, все-таки одна живешь?

Женщина усмехнулась:

— А с кем жить? Ты ведь уходишь.

— Да, с кем? Я вот со статуей живу. Обнимешь и чувствуешь холод. Холод, воплощенный, впрочем, в прекрасную форму.

— Я своего суженого жду,— тихо, без улыбки и не глядя на него, как бы для самой себя, сказала женщина.— В каждом, кто приходит сюда, ищу суженого, а его все нет, нет и нет.

— Через горбоносую деву с обувными щетками суженого ищешь?

— А хоть как. Летом запечатала в бутылку свой адрес и имя и бросила бутылку в Волгу. Может, мой суженый ее и выловит?

— А я хочу обрести надежду. Ведь тебя зовут Надежда? Но ты не надежда.

— А потому, что мы оба с тобой фальшивомонетчики, обманщики,— ответила женщина.— Ты обманул меня, придя сюда, а я — тебя.

Взглянул на нее. Трезвея, опустил голову.

— Ладно. Прости, если что.

— Нет. Что же. Все обыкновенно.

Женщина сидела отстраненная, далекая. Поднялся со стула, стал одеваться. Она отрешенно, не замечая его, глядела в темное окно.

— Прощай.

— Будь счастлив. Я буду молиться за тебя.

— Молиться?

— За тебя нужно молиться.

Улицы были пустынны. Сгорбившись, человек шел медленно.

“Жить в панцире, выкованном из усмешек, цинизма, издевательств над другими и самим собой? Затаившись, прятаться в нем, чтобы никто не узнал, не увидел пустоты?”

Он вдруг ощутил, что лицо, стянутое сухой кожей, словно превратилось в маску. Быть человеком без имени, чувствовать постоянно на лице маску, всегда шутовски искривленную? Он остановился, вынул из кармана раздавленную сигарету, закурил. В чем суть поражения? Где оно, это поражение? Вовне или внутри его самого? Или даже где-то в генетическом коде?

Дома дверь открыла жена, спросила равнодушно и ­сонно:

— Что так долго?

— Засиделись у шефа. Играли в преферанс.

— Подогрей сам что-нибудь на кухне.

— Дети спят?

— Спят. Я тоже сплю.

Она ушла.

О, этот диалог! За незначительностью происходящего иногда скрывается многое. Можно было бы продолжить его, дописать в памяти до бесконечности (инфляция чувства, когда вместо чувства слова-монеты, слова-знаки, когда все — и теплота, и привязанность, и то потаенное, главное в человеке, идея жизни, что составляет внутреннее “я” каждого, его основу, задушено уже привычкой, установившимся ГОСТом отношений; наконец, ночи, бывшие когда-то ночами небывалого откровения и близости,— теперь это работа, предписываемая брачным контрактом, единственная обязанность, оставшаяся от былого,— слить один или два кубических сантиметра своей влаги...).

Он поморщился.

(Лишь внешние каналы связи:

— Дай, пожалуйста, трешку. Я вернусь сегодня поздно.

— Вермишели я опять не достала, нет в магазинах. Сварю, пожалуй, щи, а на второе будут котлеты с картошкой.

— Сын говорил, что в пятницу родительское собрание. Тебе нужно будет сходить в школу).

Потерев в раздумье лицо, он прошел в свою комнату, нашарил в темноте рукой шнур торшера, сел за стол. На столе, заваленном журналами и книгами,— рукопись статьи. Откорректировать, отточить формулировки и, пожалуй, все, можно отдавать в печать. Машинально полистал, скользнул глазами по первым попавшимся строкам. Отбросил страницы, плотно стиснул зубы.

Сейчас статья написана его рукой, его почерком. Завтра она будет перепечатана машинисткой набело. Через неделю, возможно, появится в газете. В ней не изменится ни одна буква, ни одна запятая, но статью будет венчать имя другого человека. И опять все будут говорить о поразительной активности его шефа. О динамичности и современности его мышления. Именно для этого и существует он, человек без имени. Именно за создание привлекательного в глазах общественности образа древнего, но вечно живого старца он и получает деньги. И немалые.

“Великий учитель и безвестный ученик. С одной стороны, старческий склероз, творческое, а возможно, даже изначально генетическое бессилие, с другой — бессилие отстоять свое “я”. Быть простым поставщиком идей, жевать сырое мясо фактов, чтобы потом со всей деликатностью послушника класть прожеванный мякиш перед ртом своего наставника. Неразрывная связь поколений. Эстафета, передаваемая из рук в руки. Кошки и мышки. Мышки и кошки с их привязанностью друг к другу”.

Унижение, тяжелый, серый угар тоски — надо было разрешиться от этого бремени, как разрешаются собаки, спасаясь при родах, в темных углах одиночества. Он поднялся со стула, прошел в прихожую. Одевшись, вышел на улицу.

Он брел сквозь одиночество улиц, одиночество рассвета, ало встающего над городом. Он носил боль в себе постоянно, казалось, она росла в нем, поднимаясь все выше и выше,— найти забор, какой-нибудь дряхлый, вросший в землю забор года рождения примерно Иисуса Христа или Мухаммеда, и там под ним разродиться, плача дет­скими, чистыми слезами и скорчившись на одеяле афиш, указов и лозунгов, слетавших туда осенями лет, как желтые листья; разродиться от какого-то, словно зачатого всей жизнью раба, омочив им землю, выдавливая его из души, из тела, как выдавливают плохую кровь, разродиться от этого уродца, становящегося там, внутри, постепенно сутью, единственной личиной собственного я.

Навстречу из тумана рассвета, из сини улицы вышли двое — грузный красномордый пьяненький мужчина под руку с маленькой круглой теткой. Они шли медленно, о чем-то разговаривая, и шумно и весело посмеивались. Он остановился, закуривая. Где-то внутри, как метроном, забилась сумасшедшинка: “Что такое человек? Эксперимент, простой, дешевый эксперимент. Что такое человек?”

И когда случайные прохожие поравнялись с ним, сказал, загородив путь и делая первый ход в начатой игре, тихо и коротко:

— Деньги.

— Что?

— Деньги.

Мужчина засопел. Широкое красное лицо его еще больше налилось кровью. “Поэкспериментировать, попробовать на столе... На лабораторном столе!”

Женщина плачуще запричитала:

— Были у сестры на дне рождения, понимаете? Задержались, все не отпускали нас. У нас нет ничего, дома только на хлеб осталось, а до зарплаты далеко. Прошу вас, отпустите нас!

Поморщился, процедил:

— Деньги.

(Но где-то за сухостью и брезгливостью слов, за всей этой мистификацией и игрой — детская тоска, наивное желание почувствовать, узнать в этом чужом, незнакомом — человека, настоящего, такого, каким должен быть, где-то там — ожидание, ожидание, как последняя на­дежда).

Трясущиеся руки. Деньги в руках. Одна купюра, ­вторая.

— Импотент, дрянь ползучая!

И деньгами, и рукой, в которой рассыпающиеся, падающие на асфальт деньги, дрожа от обиды, от обмана, с размаха ударил, хлестнул по лицу ладонью, растопыренными пальцами, швырнул вторым ударом на землю. И бил, бил, не щадя, руками, кулаком, ногой. Бил, чувствуя, что бьет своего двойника, словно ища оправдания себе. Потом вдруг очнулся, встречные прохожие тенями метнулись в сторону, исчезли за углом, он остался один, грохнулся на колени. Стал каяться, молиться.

Услышал, как кто-то пробормотал, проходя:

— Смотри, так напоролся, что крыша поехала.

Слабо закричал, размазывая непонятные слезы по щеке:

— Любви! Я любви хочу!

Бросился к телефонной будке на углу, возле перекрест­ка, нашарил в кармане спичечный коробок и, скорее не различая в темноте, а только угадывая на нем цифры, набрал номер:

— Надя, Надя, это я! Надя! Надежда!..

1963

^ Чистая проза

Она приехала в Пицунду в конце октября. Было еще тепло. Днем люди ходили в рубашках, но иногда с гор дули ветра, и тогда чувствовалось уже, что осень пришла и сюда. Облетали и деревья. И только вечный самшит был по-прежнему зеленым.

Она ходила на пляж к морю, но не туда, где кучковались все, а уходила от санатория вправо, ближе к широкому пустынному мысу, который вползал в море в километре от санатория. Она приносила с собой легкое покрывало, полотенце и часами лежала на гальке почти у самой кромки воды. Море плескалось в двух шагах от нее, галька шевелилась, шелестела, когда волна уходила назад. Солнце было нежарким, но от него все еще шло ровное, тихое, ласковое тепло. В забытьи она перебирала мелкую гальку, иногда наиболее интересные из камешков откладывала в сторону. У нее в номере была уже богатая коллекция камней разных форм и цветов. Ей попадались круглые голыши известняка, удивительно похожие на маленькие голубиные яйца, попадалась и серая или красно-коричневая галька, пробитая жилками белого кварца, и, перебирая руками и словно лаская гладкую поверхность камней, она потихоньку отходила от внутренней боли, душа успокаивалась. И когда наступало время обеда, ей не хотелось возвращаться.

В санаторной библиотеке она набрала много книг, журналов и подолгу читала их у себя в комнате. Ее окно выходило на море, и она наблюдала, как каждый день где-то в шесть двадцать исчезал, проваливался, погружался в море, за черту горизонта, красный диск солнца.

По вечерам она ходила в кино. Кинозал находился здесь же, в санаторном блоке, и она смотрела аргентинские, итальянские, французские фильмы. И так протекали дни.

Многое изменила поездка на озеро Рица. Ей не хотелось многолюдия, душа тянулась к простоте, к ясным, голым формам, и поездка на санаторном автобусе к горному озеру ей пришлась по душе. С каким-то ужасом и тайным страхом глядела она в окно, в пропасть, когда машина уже на километровой высоте тяжело и медленно поднималась вверх и когда казалось, что одно неверное движение руки водителя, поворот руля — и огромная машина неудержимо ринется вниз, в бездну. У нее кружилась голова, когда она с каким-то тайным наслаждением, близким к оторопи, глядела вниз, в узкий каньон. Может быть, для нее это и был выход? Именно для нее? Вот так случайно сорваться вниз и оставить свою не нужную никому жизнь на этих кручах. Но именно в эти минуты ее сердце впервые за последние месяцы ожило, потянулось к жизни.

Когда автобус остановился на площадке, ей захотелось есть, двигаться, и в шашлычной, находившейся неподалеку и сооруженной под старую средневековую харчевню, она увидела человека, чем-то привлекшего ее внимание. Он сидел неподалеку от нее за столом и тоже был один. Она вспомнила, что они приехали вместе и он находился в автобусе где-то сзади нее. Потом она забыла о нем и гуляла возле озера одна. Чаша озера, как гигант­ская перламутровая брошь, лежала перед ней в оправе гор, покрытых осенним лесом. Ей захотелось громко крикнуть. Так, чтобы голос побежал, покатился по поверхности воды.

Она пришла на площадку точно в назначенное время, в которое сговорились все сойтись, села на свое место в автобусе. Окошко было открыто, и кристально чистый воздух врывался вовнутрь. Люди заполнили автобус, но здесь выяснилось, что одного человека нет. Терпеливо подождали около пяти минут. Но вдруг в автобусе стало нарастать раздражение. Сосед, крупный мужчина с оплывшим лицом, сидевший через проход рядом со своей женой, громко воскликнул:

— Каков наглец!

Кто-то спросил:

— Какой он из себя?

— Да вот, с усами, глаза серые. Ходит все время один.

Она оглянулась и поняла, что речь идет о человеке, с которым они сидели за соседними столиками в харчевне.

— Наверное, он ждет там, где остановились вначале,— крикнул кто-то.

— Каков наглец! Терпеть не могу наглецов! — возбужденно вскрикивал сосед слева.— Из-за него опоздаем на обед.

Автобус двинулся на первую площадку, на которой остановились вначале, но человека там не было. Машина развернулась и снова поехала вдоль озера к основной автобусной стоянке, и здесь кто-то закричал:

— Вот он, вот он!

Когда человек вошел в автобус, все словно обрадовались возможности сорвать на нем свое раздражение, а крупный мужчина, сидевший через проход от нее, громко выкрикнул:

— Вы хотя бы извинитесь перед людьми!

— Да, конечно, простите. Я не знаю, как это получилось. Но, наверное, ничего страшного не было. Вы могли бы ехать, я бы добрался.

— Можно добраться до Пицунды из Сочи, из Гагр, из Сухуми, а отсюда не на чем добраться,— сказал кто-то.

Она сидела одна, и место рядом было свободным. Ей стало как-то жаль его, и, когда он проходил мимо, она протянула к нему руку и сказала:

— Садитесь сюда.

И он сел рядом.

— Не огорчайтесь,— сказала она.— Знаете, я почему-то беспокоилась о вас тоже. Людей можно понять.

— Ну что могло случиться?

— Как знать. Смерть всегда ходит рядом с жизнью. Ну, не огорчайтесь.

И так они познакомились. С этого дня они часто гуляли вместе. Иногда уходили по побережью очень далеко. Галька шуршала под их ногами. Рядом плескалась вода. Светило ровным щадящим ласковым светом солнце, и было хорошо брести по дикому, пустынному берегу.

Ей все нравилось здесь. И бесконечное море, лежавшее так близко от санаторного коттеджа, что ей казалось порой, что она плывет на корабле, и горы, синевшие неподалеку, и тишина осенних пляжей, и безлюдность.

Днем они подолгу лежали вдалеке от всех на берегу, слушая шелест волн. Иногда разговаривали — о своей жизни, о работе, о политике. Иногда молчали. Но молчание не тяготило их.

— Смотрите,— говорила она,— сколько здесь этих камней, гальки, валунов, и нет ни одного камешка, похожего на другой. Все разные.

— Этим камням, наверное, миллион лет. Вот этой гальке,— он подбросил вверх ослепительно белый голыш чистого кварца,— может быть, уже десяток миллионов лет. Сколько прошло, пока она добралась сюда и сделалась такой гладкой. Смотрите, какой жесткий, прочный камень. Этот пицундский мыс вымыло рекой из гор за сотни миллионов лет. И сколько уже людей, может быть, трогало этот камень на протяжении тысячелетий.— Он размахнулся и бросил голыш в море.— Его снова выкинет сюда волной. И сколько еще сотен или тысяч таких людей, как мы, опять возьмут его в руки, когда нас уже не будет.

Голыш упал близко от кромки воды, и сквозь прозрачную, чистую воду она видела его.

— Я возьму этот камень себе. Пусть будет у меня. Это будет мой талисман.

Она встала, нагнулась и вынула из воды сверкающий гладкий кусок кварца.

Она была вдова. Муж ее погиб в автомобильной катастрофе три месяца назад. И она прилетела на юг вся словно обугленная, обожженная. Конечно, ни о каких курортных романах она не думала, да и все это ей было не нужно. И в спутнике своем она видела не столько мужчину, сколько человека. Он был женат, работал в Перми инженером. У него были уже взрослые дети, но он почти ничего не рассказывал о себе и своей семье. Ей это нравилось. Ей нравилась его спокойная сдержанность. И она тоже не пыталась ничего выпытывать у него. Но о себе она рассказала ему все. Рассказала, что осталась одна, что детей у них с мужем не было, так уж получилось, и что нет у нее родных, умерли и родители и она одна на свете и не знает сейчас, как жить. Он не утешал ее, но был внимателен, ровен. Ей нравилось, что он не делал попыток сблизиться с ней, перейти какую-то грань в отношениях. Все это было ей сейчас совсем не нужно, и она была благодарна своему собеседнику и спутнику за то, что он не разрушает установившиеся между ними отношения ровной человеческой дружбы. Ей было с ним легко и просто, и временами наступали минуты какого-то забытья, когда она словно забывала, кто она, что было в ее прошлом, и ее не мучило уже будущее.

В один из по-летнему теплых дней они отправились на автобусную экскурсию в Сочи. Дорога была красивая. Море и горы пленяли своим вечным совершенством. Экскурсовод, рассказывая об Абхазии, все время пытался шутить и развеселить людей.

В Сочи после посещения парка им дали свободное время, и они пошли побродить по городу. Им было все равно куда идти, и они шли наугад. Проходя мимо салона художников, она захотела в него заглянуть. Он остался ждать ее на скамейке в сквере.

В салоне было прохладно и безлюдно. Она подошла к витринам, где продавались украшения. Будучи по профессии искусствоведом, она занималась изучением средневекового и современного декоративно-прикладного искусства и знала толк в художественных ремеслах. Когда она увидела серьги с кораллами, ее сердце встрепенулось от увиденной красоты. Это была тончайшая, изящнейшая работа. Маленькие кораллы были сложены в цветочные букеты и на фоне белого металла чудесно мерцали матово-красным светом. Она не могла оторвать от них взгляда. Прекрасное произведение искусства лежало перед ней под стеклом витрины.

Конечно, серьги стоили дорого. Но не настолько, что нельзя было позволить себе иметь их. Она совсем забылась и подумала, что муж, когда она ему скажет об этом, тотчас, без слов, купит ей эти серьги. Это будет его подарком. Она моментально представила, какую радость он ей доставит, как она будет ему благодарна, и в груди стало тепло от этих мыслей и чувств. Но тут же ее пронзил испуг, страх. У нее нет мужа. На скамейке в сквере ее ждет не муж, а другой человек. Да и с чего все это пришло ей в голову? Она никогда не была избалована особым вниманием к себе, деликатностью, рыцарством. Муж, занятый своим делом, не баловал ее ни цветами, ни подарками, он всегда предоставлял ей самой покупать себе подарки, вещи или цветы. И если бы он, живой, ждал ее сейчас на улице, ей все равно самой пришлось бы покупать эти серьги. Он не был бы против, он охотно дал бы деньги, но понять ее профессиональное и чисто женское желание обладать этими дивными коралловыми серьгами не смог бы. Она рассердилась на себя. Глупые, безрассудные мысли. Здесь, на юге, при беспечной, беззаботной жизни она расслабилась. Ей захотелось вдруг почувствовать свою женскую привлекательность, свою необходимость как женщины. Ей не на кого рассчитывать. И не от кого ждать роскошного подарка. И сама себе она не может позволить ничего лишнего.

Она вернулась к спутнику, ожидавшему ее в маленьком скверике, и, не удержавшись, сказала, что видела в салоне дивные коралловые серьги.

— Сколько они стоят? Вы хотели их купить?

— Нет. Нисколько. Просто меня поразила их красота.

Она замолчала. Ей стало грустно.

Так они шли по зеленым чужим картинно красивым улицам беспечного южного города, где приезжих людей было больше, чем местных жителей. Время до отправления их автобуса еще оставалось, и они могли идти не спеша. По дороге им попался почтамт, и она, зайдя туда, отправила подруге телеграмму, прося ее зайти к ней домой и полить цветы. Он остался ждать ее на скамейке на бульваре.

— Вы что-то грустная,— заметил он, когда она подошла к нему снова.

— Да нет, устала, может быть.

— А мне кажется, дело в коралловых серьгах.

— Правда? Вы так думаете?

— Давайте сходим и купим эти серьги!

Волнуясь, быстрыми шагами они направились к салону. Господи, душа ее всколыхнулась. Буря чувств охватила ее. Но когда они поднялись по лестнице к магазину, дверь была на замке. Обед. До отхода автобуса оставалось меньше часа, и дожидаться открытия магазина было невозможно.

Она улыбнулась своему спутнику:

— Значит, не судьба.

— Ну вот,— сказал он.— Теперь и я расстроился. Что же вы сразу не сказали, что вам так хочется иметь эти серьги?

— Теперь я могу вам признаться,— сказала она,— что эти кораллы были настоящим произведением искусства. Они были необыкновенны и великолепны.

— Что же вы сразу не сказали? — опять повторил он.

На ее душу легли спокойствие и умиротворенность. Но она видела, что он огорчен, и теперь сама хотела его успокоить. Она тихонько прижалась к нему, прильнула на мгновение головой к его плечу и сказала:

— Пойдемте. Уже скоро нам ехать.

И они пошли. А потом опять ехали в автобусе по безумно красивой дороге в свой санаторий. И больше о коралловых серьгах не говорили.

В тот же день, уже вечером, они смотрели испанский фильм. Фильм был об известном испанском певце, красивый, печальный. В нем рассказывалось о любви, о трагедии, о нелепой случайности, разлучившей двух людей, о невозможности счастья на земле и непрестанном желании людей обрести это счастье. Она плакала. Вспоминала своего мужа. Чувствовала локоть спутника, который находился рядом с ней. И вся эта невозможность счастья в ее собственном прошлом, настоящем, будущем как-то сплеталась в единую нить с невозможностью счастья там, на экране. Он заметил ее слезы, но ничего не сказал, лишь только мягко пожал руку.

И снова были дни, полные прогулок, блужданий у берега моря. Иногда они ходили в горы. До них было не так уж далеко — километра три-четыре. И этот простор, эта осенняя легкая паутинная свежесть навсегда входили в ее душу. Свод неба обрушивался на них огромным кристаллом чистого воздуха, и ей казалось, что она выздоравливает, выпрямляется и впереди возможна, вероятна жизнь.

Но подходил конец отпуска. Накануне он исчез. Его не было половину дня, и ей впервые стало больно уже из-за него. Но вечером он принес ей букет роз. Розы были бледно-розовые и бледно-желтые по цвету и оттенкам. Казалось, в них заключено все совершенство природы. Она поставила их в вазу, налила воды.

— Смотрите, как красиво! Розы на фоне моря.

— Да,— сказал он.— А завтра я уезжаю. К сожалению, дни идут быстро. Мне было хорошо с вами.

А назавтра она уже провожала его. Они сели в автобус, он шел из Пицунды до Гагр. В руке у него был только­ портфель. Они приехали к вокзалу чуть раньше. Близ вокзала в магазинчике он купил горячий лаваш, и они, сидя на скамейке пустынного вокзала, с наслаждением ели этот горячий хлеб. А потом пришел поезд. Он направ­лялся в Москву. И тут, перед тем как войти в вагон, он и протянул ей коралловые серьги. Она не удивилась и только благодарно кивнула. Он зашел в вагон, она стояла внизу, на перроне, и махала ему рукой. Они простились спо­койно, просто, без слез и объятий. Они не обменялись даже адресами, зная только имена и фамилии друг друга. Она улыбалась ему и тогда, когда состав дернулся и, ­постепенно набирая скорость, стал уходить все дальше. Из-за головы проводницы мелькнула его рука, которой он в последний раз махнул ей из тамбура, и она вдруг почувствовала, что на лице ее не улыбка, а маска, причиняющая боль.

Она вернулась в санаторий и снова ходила к морю, бродила по побережью, но что-то ушло. Уже не было преж­него очарования в этих прогулках, не было ощущения прелести, которое жило в ней, когда они совершали прогулки вдвоем. Она пыталась читать, но книги валились из рук. К чему читать? Для кого? Кому бы она могла все это рассказать, поведать? Она не чувствовала себя одинокой, когда приехала сюда. Была обугленной, обожженной. Сейчас жизнь вновь вернулась к ней, но на губах она ощущала соль одиночества.

А через три дня она тем же маршрутом автобуса ехала в Адлер, чтобы лететь к себе в Ленинград. Закончился и ее срок пребывания у моря.

И на древе ее жизни стали образовываться новые кольца. Она была искусствоведом, работала в научно-исследовательском институте и писала книгу о средневековом искусстве языческих племен. Работа увлекала ее, давняя языческая жизнь была полна тайн, легенд, магии и загадок. Она внимательно рассматривала старинные украшения, которые носили женщины тысячу или две тысячи лет назад, порой надевала их на себя и пыталась представить их жизнь. Наверное, у них тоже была любовь, были надежды. Старинные перстни, серьги и подвески тоже говорили о какой-то невозможности счастья. Но, помимо работы, была еще жизнь. Эта жизнь у нее была скудной на впечатления, малоустроенной в быту. Странно, но тот человек, с которым она познакомилась на юге, постепенно вытеснял из ее памяти даже память о муже. Может быть потому, что он был живой, а к живому сердце тянется больше, чем к мертвому.

Но постепенно все забывалось. Она часами сидела то в библиотеках, зарывшись в книгах, то в фондах музеев знакомилась с коллекциями древности, летом уезжала в экспедиции — в степи Прикаспия и Приазовья.

Так прошло еще несколько лет. И однажды утром в воскресенье,— за окном снова была осень, береза была в желтых листьях и уже облетала,— в ее квартире раздался звонок. Она открыла дверь. На лестничной площадке стоял человек, с которым она когда-то познакомилась в Пицунде.­

— Вы?!

— Да, я, как видите.

— Как вы меня нашли?

— Да, не сразу. Пришлось поискать через адресный стол.

— Проходите,— она провела гостя в квартиру.

Потом они сидели за маленьким столиком на кухне и пили чай. Он чуть постарел и стал более худым. Лицо было осунувшееся. Она вышла в другую комнату, посмотрела на себя в зеркало. Да, и она, наверное, постарела. Ей хотелось переодеться в другое платье, но она постеснялась, и так и осталась в простом халатике.

— Я необыкновенно рада вас видеть.

— Вы простите, что я пришел так внезапно, без предупреждения,— говорил он.— Это может быть очень некстати. У меня два года назад умерла жена, и я остался один. Сначала я думал, что так и проведу оставшиеся годы один, но, оказывается, не могу. И я не забыл вас. Не забыл женщину, которую встретил когда-то в Пицунде. И вот я приехал сюда, к вам. Если вы согласны, если свободны, я прошу вашей руки.

— Да, я одна,— сказала она.— Я тоже вспоминала вас. И я согласна. Но как это страшно и невозможно!

— Почему страшно?

— Не знаю.

— По существу, мы не знаем друг друга. Но мне кажется, что мы должны быть вместе. Я вспоминаю, как легко и хорошо мне было с вами там, у моря.

Она смотрела ему прямо в глаза. И ей вдруг стало легко. Она засмеялась.

— Я согласна,— повторила она.— Хотите, мы будем жить здесь, у меня? Или, напротив, я поеду к вам, в Пермь?

Она накормила его, и он похвалил ее кушанья. Взволнованная, она переоделась в другое платье и в самом деле словно помолодела.

— Где вы остановились? — они все еще говорили на вы.­

— Здесь неподалеку. В гостинице.

— Господи, неужели счастье возможно? — прошептала она.

— Я сейчас пойду в гостиницу, возьму вещи и приду к вам,— сказал он.

— Я пойду с вами,— сказала она.— Впрочем, нет, я лучше приготовлю ужин. Я так давно ничего не готовила по-настоящему. У нас сегодня должен быть праздник. Вот ключ. А я съезжу на рынок.

Она дала ему другой ключ от квартиры. Он вышел в прихожую.

— Я вернусь через час,— сказал он.

Рынок был близко, в двух шагах. И она, накупив мяса, зелени, фруктов, уже через полчаса снова была дома.

Он не пришел через час. Не пришел и вечером. В каком-то забытьи, страхе, нервном беспокойстве она провела в ожидании бессонную ночь. Она не знала даже, в какой гостинице он остановился, и теперь корила себя за это. Она хотела пойти с ним и не пошла. И потому случилась беда. Да, беда. В сердце прочно поселилось уже какое-то предзнание.

А через неделю соседка по лестничной площадке сказала, что в прошлое воскресенье недалеко от их дома прямо среди бела дня был убит мужчина. Какая-то пьяная компания шла мимо, и он им не приглянулся. Им не понравилась его улыбка.

Она не поверила. “Нет, такое не могло случиться, такое не могло произойти!”

Проходили дни, а она все еще ждала, что раздастся звонок в дверь. Проходили годы. Иногда старая женщина вспоминала его. Памятью о былом были чистая, ослепительно белая, похожая на яйцо галька кварца и коралловые серьги с матово-красным отливом. И галька кварца, и серьги всегда лежали на полке возле книг.

Потом пришел день, когда в старой петербургской квартире стали жить совсем другие люди. Коралловые серьги, отшлифованная галька белого кварца, книги по искусству, другие антикварные вещи — все исчезло.

1989


zayavka-na-uchastie-konkurs-teatralnih-postanovok-ogni-bolshogo-vuza-2.html
zayavka-sovmestnogo-evropejskogo-proekta-chast-4.html
zayavki-uchastnikov-konkursa-kotorim-prisvoeni-pervij-i-vtoroj-poryadkovie-nomera.html
zayavlenie-o-peresmotre-sudebnogo-akta-ustanovlennaya-apk-rf-arbitrazhnij-process-dlya-specialnosti-030501-65.html
zazhigatelnie-smesi-sostav-sredstva-primeneniya-i-dostavki-vizivaemie-povrezhdeniya-metodi-lecheniya-i-zashiti-chast-2.html
zazhigatelnoe-oruzhie.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/anarho-individualizm-v-srede-otechestvennoj-intelligencii-vtoroj-polovini-xix-pervoj-dekadi-hhveka-na-materialah-gg-moskva-i-sankt-peterburg-stranica-15.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zalozheni-li-v-genome-programmi-razvitiya-i-formirovaniya-osobi-ili-eto-processi-samoorganizacii-o-celyah-napravleniyah-i-prichinah-pererozhdeniya-vidov-stranica-5.html
  • bukva.bystrickaya.ru/statistichn-metodi-analzu-zarobtno-plati-u-promislovost.html
  • teacher.bystrickaya.ru/eta-kniga-podrobno-i-populyarno-opisivaet-kommercheskie-vozmozhnosti-dlya-teh-kto-probuet-sebya-v-oblasti-mlm.html
  • bukva.bystrickaya.ru/tema-6-pravovie-sistemi-metodicheskie-rekomendacii-dlya-podgotovki-kursovih-rabot-po-discipline-teoriya-gosudarstva-i-prava.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/otchet-ob-izmeneniyah-kapitalaza-2009-g-420094-rossiya-respublika-tatarstan-g-kazan-chujkova-2-korp-b-informaciya.html
  • bukva.bystrickaya.ru/muzhestvo-i-malodushie-uroki-k-s-stanislavskogo.html
  • crib.bystrickaya.ru/i-i-doronina-gl-bibliotekar-stranica-2.html
  • textbook.bystrickaya.ru/gosudarstvennij-kredit-chast-4.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-arhangelskoj-oblasti-dva-proekta-pereseleniya-realizuyutsya-v-pyati-municipalnih-obrazovaniyah-oblasti.html
  • crib.bystrickaya.ru/informacionnij-byulleten-rabotodatelya-19-rukovodstvo-po-naemu-inostrannih-medsester-21-noyabrya-2005-god.html
  • nauka.bystrickaya.ru/utverzhdayu-uchebno-metodicheskij-kompleks-disciplini-bijsk-bpgu-imeni-v-m-shukshina.html
  • notebook.bystrickaya.ru/kniga-filosofiya-v-novom-klyuche.html
  • report.bystrickaya.ru/iv-osnovnie-vidi-ugrozi-vnutrennim-vodnim-ekosistemam-vnutrennie-vodnie-ekosistemi-obzor-dalnejshaya-razrabotka.html
  • essay.bystrickaya.ru/darstvennoe-nauchnoe-uchrezhdenie-gosudarstvennij-nauchno-issledovatelskij-institut-ozernogo-i-rechnogo-ribnogo-hozyajstva-fgnu-gosniorh-nizhegorodskaya-laboratoriya-fgnu-gosniorh-stranica-14.html
  • notebook.bystrickaya.ru/kladka-peresechenij-sten-tolshinoj-22-kirpicha-po-mnogoryadnoj-sisteme.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/tvorcheskoe-ogranichenie-makki-r-ml5-istoriya-na-million-dollarov-master-klass-dlya-scenaristov-pisatelej-i-ne.html
  • tests.bystrickaya.ru/materiali-k-ariz-82-a-vladimir-petrov-istoriya-razvitiya-algoritma-resheniya-izobretatelskih-zadach-ariz-informacionnie.html
  • tasks.bystrickaya.ru/-16-prisposobleniya-dlya-remonta-armaturi-na-meste-ustanovki-kizhner-a-h-k-38-remont-truboprovodnoj-armaturi.html
  • klass.bystrickaya.ru/5-rinok-roznichnoj-realizacii-benzina-avtomobilnogo-i-dizelnogo-topliva.html
  • lecture.bystrickaya.ru/816-svedeniya-o-sushestvennih-sdelkah-sovershennih-emitentom-v-v-pavlov-kontaktnoe-lico.html
  • learn.bystrickaya.ru/godovoj-otchet-2004-sovet-direktorov-oao-centralnij-sovet-po-turizmu-i-otdihu-holding-predsedatel-soveta-direktorov.html
  • reading.bystrickaya.ru/kolichestvo-uchashihsya-sostoyashih-na-razlichnih-formah-uchyota-obsheobrazovatelnogo-uchrezhdeniya-po-ustavu.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/konnektor-razem-rozetka-otkritie-sistemi-processi-standartizacii-i-profili-standartov.html
  • studies.bystrickaya.ru/kafedra-problem-ustojchivogo-innovacionnogo-razvitiya-prilozheniya-k-otchetu-o-razvitii-gosudarstvennogo-obrazovatelnogo.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/na-tehnicheskiya-universitet.html
  • shkola.bystrickaya.ru/razdel-viii-prikaz-po-mou-dod-bcdod-protokol-2-ot-21-11-2007-g.html
  • lesson.bystrickaya.ru/metodika-sostavleniya-biznes-plana-investicionnogo-proekta.html
  • books.bystrickaya.ru/dissertacii-i-avtoreferati-byulleten-novih-postuplenij-za-oktyabr-2003-goda.html
  • write.bystrickaya.ru/fundamentalnij-analiz-rinka-forex-konspekt-lekcij-torgovlya-na-rinke-foreks.html
  • abstract.bystrickaya.ru/12-licenzii-i-svidetelstva-godovoj-otchyot-otkritogo-akcionernogo-obshestva-evrazijskij-oao-evrazijskij.html
  • klass.bystrickaya.ru/a-i-uyomov-sistema-lyuboj-obekt-v-kotorom-imeyut-mesto-kakie-to-svojstva-nahodyashiesya-v-nekotorom-zaranee-zadannom-otnoshenii.html
  • abstract.bystrickaya.ru/126-kakoj-himicheskij-element-naibolee-rasprostranen-vo-vselennoj-anatolij-pavlovich-kondrashov.html
  • bukva.bystrickaya.ru/mehanizaciya.html
  • uchit.bystrickaya.ru/sushnost-i-funkcii-rinka-2-fiskalnaya-politika-avtomaticheskaya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.