.RU

Вопрос 9. Театральная реформа К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко. Актер «школы Станиславского» в спектаклях МХТ



^ Вопрос 9. Театральная реформа К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко. Актер «школы Станиславского» в спектаклях МХТ.


Театральная реформа К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко: «Нам предстояла большая работа во всех частях сложного театрального аппарата: в области артистической, режиссерской, костюмерной, декорационной, административной, финансовой и проч., и проч.» (К.С. Станиславский).

Художественная этика актера «школы Станиславского». Способ присутствия актера в роли: поиск «зерна» и задачи роли, глубина «второго плана», подтекст роли. Полиритмия мизансцен. На примерах И.М. Москвин – царь Федор в спектакле «Царь Федор Иоаннович» (1898), М.П. Лилина – Наташа в спектакле «Три сестры» (1901), К.С. Станиславский – Астров «Дядя Ваня» (1899), О.Л. Книппер-Чехова – Раневская «Вишневый сад» (1904).


Литература:

К.С. Станиславский. Собр. соч. в восьми томах. Т. 1. М.: Искусство. 1954. С. 180-189.

И.Н. Соловьева. Московский Художественный театр // История русского драматического театра от его истоков до конца ХХ века / Ответ. Редактор Н.С. Пивоварова. М.: «ГИТИС». 2005. С. 403- 431.

Зингерман Б. Очерки истории драмы 20 века.


Приложение к вопросу 9.

***

«… ее изящные и беспомощные руки, жест, которым она доставала из портмоне золотой прохожему, ее легкая молодая шелестящая походка, живые и капризные интонации ее барского голоса, в которых слышалось иногда что-то нервное, острое, приобретенное в Париже. Чем отчетливее играла актриса, тем более явственно проступало в Раневской нечто дразнящее, неуловимое. Героиня Книппер выглядела и не русской помещицей, и не парижанкой, не эгоисткой, и не очень доброй, это было бесконечно прихотливое и бесконечно простое существо какой-то собой породы, не соответствующее привычным представлениям о человеческом характере. Актрисы, исполнявшие эту роль в других постановках, а среди них были и такие замечательные дарования, как М.И. Бабанова, играли Раневскую законченнее и определеннее, утрачивая загадочное обаяние чеховской манеры».

Зингерман Б. Очерки истории драмы 20 века.


Вопрос 10

В.Э. Мейерхольд: режиссерская модель театра ХХ века. «Лес» Островского, «Ревизор» Гоголя и Мейерхольда


^ Вс. Э. Мейерхольд: основные этапы творческого пути до 1917 года. Театр и революция.

Мейерхольд в 1920-е годы. Организация ТИМа (1923) как театра экспериментального поиска.

«Лес» А.Н. Островского, 1924. Оформление В.Ф. Федорова (1891-1970) по плану В.Э. Мейерхольда. Драматургия пьесы и спектакля. Монтажная организация многоуровневой сценической структуры. Контрапункт социальной сатиры и лирической стихии. Жонглирование актера социальными и театральными масками: игра с вещами и воображаемыми предметами Аксюша – З.Н. Райх, Счастливцев – И.В. Ильинский. Гурмыжская – Е.А. Тяпкина.

«Ревизор» Н.В. Гоголя, 1926. Оформление В.П. Киселева (1895-1984) по плану В.Э. Мейерхольда. Мейерхольд и Гоголь. Драматургия пьесы и спектакля. «Курс на трагедию». «Музыкальный реализм». «Скотство» - «в изящном облике «брюлловской натуры». Композиция текста. Символическая метафора сценического пространства, принципов мизансценирования и актерского исполнения. Хлестаков – Э.П. Гарин, Городничий – П.И. Старковский, Анна Андреевна – З.Н. Райх, Марья Антоновна – М.И. Бабанова.


Литература:

Гвоздев А.А. Ревизия «Ревизора» // Гвоздев А.А. Театральная критика. Стать. Рецензии. Выступления. Л.: Искусство, 1987. С. 72-86.

Лендова В.Н. Лекции по истории русского театра (Пять великих режиссеров российского театра). Новосибирск. 2009. С. 17-27.

Рудницкий К.Л. Режиссер Мейерхольд. М., 1969. С. 287-319 (о спектакле «Лес»).

Титова Г.В. Мейерхольд: Становление конструктивистской методологии // Творческий театр и театральный конструктивизм. СПб. 1995. С. 150-192.

Шатина Л.П. Поэтика драмы. Учебное пособие. Новосибирск. 2009. С. 66-97.


Приложение к вопросу 10

А.А.Гвоздев

Ревизия «Ревизора»


1

После премьеры «Ревизора» в театре Мейерхольда вся Москва вдруг заговорила о Гоголе. Внезапно все сделались гоголианцами - даже те, кто никогда и не читали Гоголя.

Но вдруг им понадобилось выступить в защиту «настоящего» Гоголя и встать в позу оскорбленного в лучших чувствах учителя словесности.

«Помилуйте, — говорят одни, — ведь Гоголь изобразил в "Ревизоре" захолустный провинциальный городок, откуда хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь! А Мейерхольд показал большой губернский город, почто Петербург, петербургское чиновничество, николаевские парадные шинели, пышные мундиры и стильную мебель. И Анна Андреевна у нею не престарелая провинциальная дама "любезная но всех отношениях", а куртизанка петербургского чиновничьего бомонда. Да и городничий - вскрыт как генерал, а не как захолустный воевода и отец семейства. Все это не на­стоящий Гоголь! Да и смех-то не гоголевский».

Так заговорили свежеиспеченные знатоки Гоголя, до вчерашнего дня смотревшие «Ревизора» в сценическом облике водевильных традиций старого театра. Знатоки, пропустившие мимо ушей всю научную дискуссию о Гоголе, которая давным-давно уже закончилась, выяснив, что Гоголь не знал русской провинции. Мейерхольд направил сатиру повыше и поглуб­же — в сердцевину петербургского бюрократизма николаевской эпохи — и это подлинный гоголевский путь современной реви­зии «Ревизора». «Знатоки» просто не поняли.

Старый театр, выросший на штампах водевильной игры, воспитывавший актеров на амплуа «отцов, первых любовников комических старух и характерных комиков-простаков», не признавал этой ревизии Гоголя. Он играл «Ревизора» по-своему, и все обстояло благополучно с «гоголевским» смехом, пока Бобчинский и Добчинский говорили скороговоркой, сту­кались лбами и потешали публику водевильными трюками.

Мейерхольд ввел ревизию Гоголя на сцену. Он сломал старые штампы и заставил призадуматься, таков ли уж «на­стоящий» Гоголь, каким его представляет себе зритель акаде­мических театров. Это вызвало негодование, и громче всех зашипела актерская братия, столь многоголовая в Москве. Но протест подхватил и обыватель, искомый враг всяких ревизий, в особенности художественных.

Вместо рецензий и серьезного театроведческого разбора постановки пустили в обращение звонкую монету об «убийст­ве гоголевского смеха». Не заметили, что защищая штампы старого водевильного «Ревизора», они защищают традиции театра эпохи реакции, театра николаевского режима, который не смел вскрывать «свиные рыла» петербургского чиновниче­ства и поневоле переносил действие великой сатирической драмы в «идеальную даль», в провинциальное захолустье, в театральную «Чухлому».

Гоголевский смех — это смех сквозь слезы, а вовсе не смех мещанского водевиля. Гоголь жил в Петербурге и вращался среди столичного чиновничества. Его только он и знал, в него он и метил, создавая не водевиль, «а картину и зеркало нашей общественной жизни», обобщенную в форме высокой комедии.

Но у старого театра не было средств выявить это обоб­щение. Оно впервые появилось теперь, в театре Мейерхольда, в форме большого спектакля и мощной сценической поэмы.

Значение его в нашей театральной жизни — огромное и исключительное, потому что «Ревизор» Мейерхольда есть сигнал к поднятию уровня нашего театрального искусства, переживающего опасный и глубокий кризис. Он открывает со­бою дискуссию о значении театрального мастерства в обстановке наших дней и ставит на очередь ревизию нездоровых уклонов революционного театра.


2

Нужен ли нам сейчас, в обстановке наших дней, спек­такль высокого художественного уровня? Ответ на этот вопрос и означает ревизию нашего театрального фронта. И отвечать надо прямо да или нет! Без соглашательства и без компро­миссов! Пусть ответы будут разные, пусть они поделят крити­ков на два враждебных лагеря — кто за, кто против! Но без этой дискуссии нам не обойтись. Без нее нет выхода из того кризи­са, который переживается театром.

Да есть ли кризис театра, спросит нас? Да, он налицо, очень серьезный и опасный. Он сказывается в недавних дис­куссиях о театральной критике, о драматургах, о «театральной Чухломе в Ленинграде». Он явственно ощущается в косном застое оперы и балета, оперетты и эстрады и, что самое важное и главное, - в снижении творческой работы в рабочих и рай­онных театрах, в исчезновении массовых празднеств, в расте­рянности среди театральных деятелей, еще недавно твердо проводивших линию самодеятельного рабочего театра.

Последние два сезона прошли под знаком отказа от по­исков новых методов театральной работы. Как в Москве, так и в Ленинграде заглохли эксперименты и исчезло недовольство старыми формами театра. Новая бытовая драма из советской жизни оказалась в плену у старого натуралистического театра, у актеров, не пожелавших как-либо менять дореволюционные вехи, у режиссеров мxатовской интимно-психологической школы, до смешного упрощавших старые приемы, или же у беспочвенных соглашателей, беззастенчиво смешавших ста­рое и новое в одну бесформенную кучу. В результате появился театральный хаос, разноголосица, смешение всех стилей и направлений, эклектизм и легковесный дилетантизм по отно­шению к основным вопросам театрального искусства.

Растет новая бытовая драма, пытающаяся охватить новое содержание жизни советской республики. Но она не имеет своего театра, своих актеров, своих режиссеров. Она укладывается поневоле в русло старого мещанского театра, водевилей, мелодрам, оперетт, разговорных пьес и «салонных» комедий или же пользуется осколками недавно еще цельных агитационных спектаклей, приемами варьете и мюзик-холла, обозрении и «урбанистических» постановок. Внешняя театральность спасает иногда пьесу от провала, но не заполняет трещины между новым содержанием и старой формой. А над новым методом оформления нового содержания никто не работает серьезно, предпочитая идти по линии наименьшего сопротивления и вливать новое вино в старые меха. Здесь, в этой инерции театральных работников, растерявшихся среди дремучего леса старого буржуазного театра, и кроется главная опасность, глубокий кризис театра наших дней. Было бы содержание, а форма найдется сама собой! Под этим лозунгом проходит снижение театральной культуры, торжество старых театров и исчезнове­ние молодых театральных организмов, их робость и неуверен­ность в завтрашнем дне. Большинство театров, перешедших на самоснабжение, отказались от серьезной работы над новым содержанием, от лабораторных опытов и творческих мук. Они предпочитают давать то, что умеют, без особых усилий, без напряжения выбрасывая на сцену спектакли, созданные по архистарым, привычным методам.

Вот среди какой обстановки раздастся мощный призыв Мейерхольда к углублению театральной работы, к новым поискам и новым опытам. И призыв этот воплощен в конкретное дело художественного творческого акта — в подлинно театральное и глубокое мастерство, с которым построен спектакль «Ревизора». Нам остается лишь прислушаться к этому призыву, понять его и истолковать его тем, кто в силу тех или иных причин поддерживает своим отрицательным отношением к Мейерхольду торжество столь опасной для нас художествен­ной реакции в театральном искусстве.

Пусть читатель прочтет в статье заведующего художественным отделом Политпросвета товарища Пельше другой ответ на вопрос о наличии кризиса в нашем театре и о способе его преодоления. «Театру революции и революцион­ной драматургии грозит большая опасность — опасность из­мельчания, распыленности... Крепнет отход от серьезной пье­сы и тяга к обозрению (ревю), хронике, аттракциону. Что это? Это движение по линии наименьшего сопротивления... Это сведение роли театра к роли мюзик-холла. Сведение роли ги­ганта к роли карлика». И дальше. «Для нашей необъятной ве­ликой социалистической постройки основными материалами театра должны быть и будут монументальные формы: трагедия, драма, комедия, а в дальнейшем и их синтез. Синтез больших форм театра, но не аттракцион. И синтез в спектакле всех ви­дов искусства. Мейерхольд уже намечает контуры этого театра. Но создать его — дело упорной длительной коллективной борьбы многих» (Новый зритель. 1926. № 51. 21 дек.).

Вот к этому большому синтетическому спектакли» и ведет нас Мейерхольд в «Ревизоре», осуществляя назревшее за по­следнее время требование и спасая театр от опасности распы­ления и измельчания.

3

Дает ли Мейерхольд правильное истолкование «Ревизо­ра»? И что он вообще истолковывает?

Гоголевская «правда и злость» комедии сохранены Мей­ерхольдом незыблемо, но стремление Гоголя «собрать в кучу все дурное в России» расширено до мощных контуров. Так Лист писал музыкальные транскрипции, сочиняя на музыку Моцарта свои собственные композиции.

«Ревизор» Мейерхольда — это тоже транскрипция, но театрально-сценическая. Это произведение вполне само­стоятельного театрального искусства, переживающего свой расцвет в советской республике. Театр перестает быть истолкователем литературного текста, его простой граммо­фонной передачей. Театр сам берет на себя творческую роль, прежде принадлежавшую драматургу, а теперь, после долгой борьбы, отвоеванную от него режиссером. На основе исключительного театрального мастерства Мейерхольд создает театральную поэму о Гоголе, строя её из 15-ти эпизодов, спа­янных вместе единством темы, подсказанной гоголевским «Ре­визором» и оформленной на основе конгениального воспри­ятия всего творчества Гоголя в целом.

«Ревизор» Мейерхольда создан как большой спектакль с монументальной архитектурой. Большим спектаклем был и «Маскарад» Лермонтова в постановке Мейерхольда в Ленингра­де в 1917 году. Но «Ревизор» обогащен завоеваниями револю­ционного театра. Мейерхольд собирает здесь воедино все зве­нья, которые выковывались в «Рогоносце», «Лесе», «Бубусе» и «Мандате». Он подводит итог исканиям новых форм большого синтетического спектакля. Из анализа и расчленения театраль­ных форм Мейерхольд выходит вооруженный новыми методами, работы, позволяющими ему утверждать самостоятельность сце­нического искусства как творческого театра.

Индивидуализированные персонажи пятиактной комедии Гоголя Мейерхольд обращает в синтетический, коллективный хор, жуткий хор трагикомедии, обличающей старую Россию. Ряд немых персонажей, заново введенных в спектакль, создают при помощи пантомимы многозвучный подголосок, раскры­вающий смысл и комментирующий общий замысел картин. А богатые театральные средства — свет, вещи, площадка, музыка, танец пантомима — вскрывают по-новому каждое слово актера, являются как бы инструментами современного театрального оркестра, обретшего в себе силы разыграть сложную и богатую симфоническую сюиту на тему о Гоголе и «Ревизоре».

Насыщенный богатыми деталями спектакль поражает ясностью и простотой основных композиционных приемов. Все сцены с чиновниками, в основу которых поло­жено хоровое начало, проведены на затемненной сцене, при свете свечей, отражающемся в лакированной под красное де­рево задней перегородке с 15-ю дверьми. Все женские сцены — разработаны под ярким светом прожектора, с четко выделен­ными деталями, разоблачающими безудержный порыв к «цве­там удовольствия», который владеет сердцами эгоистичных дам и барышень разложившейся семьи чиновника.

К концу спектакля эти две линии соединяются в эпизо­дах, соответствующих прежнему V акту комедии. На балу у торжествующего городничего все движение гостей направля­ется по диагонали слева направо, из глубины площадки на авансцену — к группе семьи городничего («Торжество так торжество"). Торжество проходит при ярком свете прожекто­ров. Но с приходом почтмейстера, как только «семейные дела» отступают на задний план, все движение переносится на дру­гую сторону, снова появляются свечи, освещающие пирамиду голов чиновников и гостей, слушающих чтение письма Хле­стакова, и вся группа строится также по диагонали, но идущей справа налево, из глубины к авансцене («Беспримерная конфузия»). Эти простые линии композиции сцен, сложных по внутреннему содержанию, придают спектаклю монумен­т а л ь н ы й характер и твердую, ясную архитектонику.

С гениальной простотой разрешены и две другие сцены, производящие огромное впечатление. Сцена «взяток», где чиновники одновременно появляются из девяти дверей, образуя в полукруге многоголосый хор продажного бюрократизма, беззастенчиво обкрадываемый хищным Хлестаковым. Здесь дано разрешение драматургического построения начала IV акта комедии, которым, как известно, Гоголь был сам недоволен. А эпизод «шествие» является образцом сложной мизансцены, раз решенной при помощи монументальной и простой композиции по прямой горизонтальной линии: хор чиновников движется за балюстрадой, а перед ней поставлен пьяный Хлестаков, за которым и мечется взволнованный его мнимым величи­ем коллектив напуганных бюрократов.

Постепенное нарастание динамики спектакля ведет к грандиозной концовке — к «немой сцене». В этой замечательной финальной части театральной симфонии Мейерхольд целиком овладевает вниманием зрителя и заставляет его воспринимать «немую сцену», которая всегда и во всех театрах оставалась неразыгранной до конца. Гоголь придавал огромное значение «немой сцепе». «Все это должно представлять окаменевшую труппу... Здесь оканчивается драма и сменяет ее онемевшая мимика. Две-три минуты не должен опускаться зана­вес...», — пишет он Пушкину. Но театр никогда не давал этих «двух-трех минут» на «немую сцену» и не сменял драму «онемевшей мимикой» и «окаменевшей группой». Режиссеры наших театров подтвердят, что эта «немая сцена» обычно не репетируется в рядовых спектаклях.

Мейерхольд и здесь нашел блестящее разрешение, передав «немую сцену» от актеров — куклам, которые образуют «окаменевшую группу», готовую стоять не две-три минуты сколько угодно, словно ироническое воплощение Николаевской Руси, с ее Держимордами и «свиными рылами» чиновничества и бюрократизма. И эта задача разрешена Мейерхольдом монументально, с мощным размахом поэтической фантазии и уверенными средствами, превращающими замысел в реальное художественное творение. «Ревизор» Мейерхольда открывает собой новый период нашего театра: эпоху углубленного строительства театрального искусства на прочном фундаменте подлинного сценического мастерства. Но анализ его труден, так как спектакль этот имеет сложную внутреннюю структуру. Широкая разверстка пантомимической игры давно явля­ется самой сильной частью режиссуры Мейерхольда. Доста­точно вспомнить о роли Эстрюго в «Рогоносце», о немых персонажах, введенных в финале «Леса», которые затем разви­ваются в многоголовую группу гостей III акта «Мандата». В «Ревизоре» мы находим дальнейшую разработку этих прие­мов в связи с тем опытом, который приобрел театр в работе над пантомимой в «Бубусе».

Как же пользуется Мейерхольд пантомимой? Возьмем не­сколько примеров из богатой пантомимической ткани спектак­ля. Вот Анна Андреевна вошла в комнату и застала свою дочь в цепких объятиях Хлестакова. — «Ах, какой пассаж!» Дочка смущенно убегает, а Хлестаков подходит к капитану, сидящему у пианино, на котором он только что аккомпанировал пению романсов. Хлестаков в черном сюртуке стоит спиной (к зрите­лям и к Анне Андреевне) и смотрит на ноты. Пауза в игре актеров позволяет зрителю учесть недоумение Анны Андре­евны и безвыходность положения Хлестакова, которому нечем оправдаться. Слова бесполезны, он пойман на месте преступ­ления. В этот момент зритель напряженно ждет, как вывернется Хлестаков, что он предпримет, как разрешится ситуация. Вдруг Хлестаков решительно наклоняется и вплотную рассматривает ноты, замирая с согнутой спиной в позе человека, крайне за­интересованного нотной строчкой романса. Этот жест неиз­менно, на всех четырех спектаклях, которые мне пришлось видеть, вызывал дружный смех зрительного зала. Этот смех являлся разряжением ожидания, а жест Хлестакова — финальным аккордом, дающим разрешение всех диссонансов, введенных предшествующей игрой. Мы встречаемся здесь с характерной деталью, которая типична для построения «Ревизора» в целом. Перед нами пантомимическая сцена, построенная так как строится музыкальная фраза в музыкальных ком позициях. Взята тема, введены диссонансы, создано напряжение, а финальный аккорд дает разрешение.

Из таких сценически музыкальных фраз строится спектакль. И не только к пантомимической игре применен этот метод, но и к слову, к групповым сценам, к отдельным эпизодам, ко всему представлению в целом. Разнообразие этих сценически-музыкальных фраз неисчерпаемо и с трудом поддается учету и прочному определению. У нас нет терминологии для обозначения таковой композиции. Театральная критика воспитана на опыте литературного, а не музыкального театра. А между тем в этой музыкальной структуре скрыт весь секрет Мейерхольда, его метод разработки спектакля как в целом, так и в деталях. Это необходимо понять и оценить.

Актерская игра включена в точно выверенную партитуру спектакля. Отсюда та графическая четкость спектакля, совершенно правильно отмеченная А.В. Луначарским как одна из отличительных особенностей «Ревизора» Мейерхольда. Но эта четкость не от графического искусства, а о музыки, от симфонической структуры спектакля.

Возьмем другой пример из того же эпизода («Лобзай меня»). Когда Хлестаков «хлестко» целует Анну Андреевну, вбегает Марья Антоновна: «Ах, какой пассаж!» — Матушка принимает позу оскорбленной добродетели и закатывает патетический реприманд своей дочке. Марья Антоновна слушает грозный выговор. К ней подходит капитан, останавливается, закладывает руки в карманы брюк и наглым взглядом, но с сочувствующей матушке укоризной смотрит на смущенную барышню. Но в тот момент, когда Анна Андреевна величественно корит дочь: «Тебе естъ примеры другие — перед тобою твоя мать", — капитан с отчаянным жестом хватается руками за голову и, несколько согнув колена, отходит вглубь, всем своим телодвижением выражая отчаяние, охватившее его при мысли о добродетели матушки. И этот немой жест без отказа доходит до зрителей, заставляя их смеяться от всей души.

В данном случае мы имеем перед собой характерный прием «переключения», часто и разнообразно при­меняемый Мейерхольдом. Пафос Анны Андреевны переклю­чается: жест капитана уничтожает ее величие, разоблачает ее, раскрывает ее лицемерие и мощно живописует ее распущенность — Капитан сам пройдоха и плут первостепенный. Об этом красноречиво говорит его внешность и его физиономия «Ро­берта-Дьявола». Но если и он приходит в отчаяние при мысли о добродетелях матушки, то какова же она сама, эта проповед­ница благонравия?

Это переключение при помощи немого персонажа и не­мого жеста также является методом построения спектакля. Таким путем производится перевод из одной тональности в другую. Нарастание пафоса срывается и опрокидывается в смех. Искусство, с которым пользуется Мейерхольд этим приемом, дает ему в руки сатирический бич, и он больно хле­щет им, но всем персонажам, подлежащим осмеянию в коме­дии.

Наивысшего мастерства достигает пантомима в сцене вранья Хлестакова (эпизод «За бутылкой толстобрюшки»), очень сложной по композиции и крайне трудной по актерским заданиям. Гарин-Хлестаков отлично проводит ее и делает ее убедительной. Здесь пантомима скрепляется с музыкой и включается в определенные куски ее. Все движение планирует­ся на маленькой площадке, заставленной вещами (мебелью гостиной городничего). Каждый шаг актера, каждый вершок площадки, каждый такт музыки берутся на строгий учет — иначе все гибнет безвозвратно. В такой обстановке Гарин мимирует Хлестакова, доведенного «толстобрюшкой» городничего до пьяного исступления. Едва держась на ногах, шатаясь, спотыкаясь, снова спохватываясь, выпрямляясь и опять падая на руки слуг, Хлестаков танцует с Анной Андреевной вальс под музыку Глинки («В крови горит огонь желании»). Все его тело рвется книзу, на пол, на мягкий диван, к ручке кресла, но он все же борется с этим притяжением к земле, танцует, находит неожиданную опору в своей даме, опирается на неё, повисает на ней, кладет голову на ее плечи, танцует и танцует, из последних сил, пока, наконец, не грохается на желанный диван и не засыпает под звуки того же меланхолического вальса.

Пантомимическая игра осложняется здесь тем, что на время этого пьяного танца приходятся реплики Хлестакова о петербургских балах, об арбузе в семьсот рублей, о супе, приехавшем в кастрюльке на пароходе — «прямо из Парижа». В этой замечательной сцене пантомимически раскрыта картина «Петербургских балов» — но какая! Бал, на котором танцуют пьяные руки, ноги, пьяная голова под аккомпанемент пьяной речи, когда язык заплетается так же, как ноги среди складок ковра. Видали ли мы что-либо подобное в театре? В балете? В опере? В драме? Нет. Приходится откровенно признать, что балетные артисты не умеют выполнять такие сцены, несмотря на всю свою технику танца, а оперные актеры и подавно. В драме же давно отвыкли от сочетания слова с жестами, музыкой и танцами в одно неразрывное, слитное целое. И Мейерхольд рисует не лаконичные жанровые сценки, а разворачивает грандиозную синтетическую к а р т и н у бюрократизма и чиновничьего быта николаевской эпохи — средствами театра, и в том числе в первую очередь музыкальной пантомимой.

4

Музыкальный реализм — так определил Мейерхольд свою постановку «Ревизора». «Странно, — скажет зри­тель академических театров, - ведь "Ревизор" это комедия в пяти актах. Причем же здесь музыка?»

Постановка носит реалистический характер. Перед нами вполне реальные персонажи, вещи и костюмы. Здесь нет сукон условного театра и футуристических декораций. Когда начи­нается 1-й эпизод и зритель видит чиновников, сидящих во­круг круглого стола, то кажется, будто это — мизансцена Москов­ского Художественного театра. Кусок настоящего быта 30-х го­дов.

Но это только кажется на первый взгляд. Потому что вскоре же выясняется, что эти куски быта так смонтированы, поставлены в такой распорядок, который существует только в музыке, в сложной композиции с и м ф о н и и . Все действие разбито на 15 эпизодов, каждый из которых является опреде­ленной частью музыкально-сценического действия, постепен­но развивающегося от комедии к трагедии, являя в целом слитное построение трагикомической театральной симфонии. Последняя прорезается иногда эпизодами, носящими ярко вы­раженный характер интермедии (например, сцена с купцами, унтер-офицерской вдовой и слесаршей, проведенная в плане ярмарочного народного фарса). В то же время развиваются параллельно две темы: а) чиновники и ревизор, б) женщины и ревизор. Эти темы трактованы сценически различно, на что мы уже указывали. Чередование чиновничьих и женских сцен, противопоставление двух тем, их развитие, их скрещение и затем объединение их в финале — и является новым компози­ционным приемом спектакля, музыкальным по существу.

В свою очередь, каждый эпизод состоит из нескольких кусков действия, которые являются отдельными фразами музы­кально-сценического действия. И внутри эпизода имеется своя структура, необычная в драматическом театре, но хорошо известная музыканту. Разберем для примера 2-й эпизод «Непредвиденное дело», причем возьмем его в первой редакции, показанной на генеральной репетиции и премьере, так как эта первоначальная редакция яснее обнаруживала основной замысел режиссера.

Бурное вступление, как бы нескольких сильных аккордов, открывает действие эпизода: «Чрезвычайное происшествие!! Неожиданное известие!» - кричат Бобчинский и Добчинский за сценой. С этим криком они вбегают на площадку и замирают у спинки стула. Теперь темп игры замирает, крайне медленно рассказывают они о встрече с Хлестаковым в трактире. Пантомима раскрывает каждое их слово, жесты и игра с вещами рисуют их необычайное волнение, сказывающееся не в ускорении, а в замедлении рассказа. Эта часть (andante sostenuro, как говорят музыканты) к концу рассказа оживляется (allegro) и дает нарастание действия, когда Бобчинский и Добчинский отвечают на недоверие чиновников усиленными повторениями (forte): «Ей-богу — он, ей-богу — он!» Затем действие снова замедляется (переходит к lento), когда городничий замирает в кресле, а чиновники подходят к нему и, понижая голос (до pianissimo), советуют ему, как встретить ревизора («Вперед пустить голову, духовенство, купечество; вот и в книге "Деяния Иоанна Масона" - это произносится судьей медленным, тихим, таинственным голосом»). Переход к следующей музыкально-сценической фразе дает реплика городничего, произносимая неожиданно твердым голосом: «Нет, нет, позвольте уж мне, самому!» Теперь действие начинает оживляться (идет crescendo). Появляются пять человек слуг, энер­гично помогающих городничему одеваться. Игра городничего с мокрой щеткой вносит комические оттенки, а появление из дверей (справа и слева) полицейских, с их грубыми голосами и звучным криком («Иду» — «стою»), звучит, словно вступление новых ударных инструментов в оркестре. Нарастание звука повышает появление частного пристава, который своим под­черкнутым произношением ррр... во всех словах заражает волнующегося городничего, так что тот тоже начинает говорить на ррр— словно внося звучание барабана с переменой тембра. Выпуклые реплики идут все громче (на forte в темпе allegro та ma non trорро). А следующая волна нарастающего действия дает­ся уже вступлением нескольких голосов сразу, т.е. как бы хора чиновников, которые трижды подхватывают, повторяют и раз­рабатывают своими голосами приказы городничего, произно­симые им перед уходом (про «церковь», «Держиморду» и «гарнизу»).

Подобная музыкальная структура существует внутри каждого эпизода. Осознание ее и словесная ее характеристика должна стать задачей критики, ибо без этого анализа не учиты­вается самый существенный момент новой постановки — метод построения спектакля. Что такой анализ должен сделать спе­циалист музыкант, об этом мы уже говорили. Наши замечания могут считаться только предварительными. Они имеют целью указать на особенности спектакля, которые необходимым обра­зом должны быть подчинены и учтены театральными работни­ками. Если наш анализ недостаточно точен, то пусть музы­кальные критики исправят наши ошибки, а не ограничиваются молчанием (как то сделал Е.Браудо в рецензии о спектакле (Правда. 1926. 20 дек.).

Обратим внимание и на другие особенности музыкаль­ной структуры спектакля. Согласно основному замыслу Мейер­хольда — показать чиновничий мирок как некий коллектив, своего рода город-муравейник бюрократии, фигуры чиновников разработаны не индивидуально, а слитно, как некий бюро практический хор, возглавляемый запевалой-городничим. Городничий, испуганный прибытием ревизора, отдает приказания частному приставу, и хор каждый раз подхватывает его слова и, волнуясь, окружает их выкриками, создает нарастание звука, внезапно обрывается, слушает новый окрик городничего и снова подхватывает его, как оркестр или хор, выносящие вширь мотив отдельного голоса («церковь... сказать, что нача­ла строиться, но сгорела» и т.д.).

Когда чиновники возвращаются после завтрака в богоугодном заведении, то роль запевалы передается Хлестакову. Он спрашивает, хор чиновников отвечает. «Как называлась эта рыба?» — Ответ хора: «Лабардан-с», повторяемый несколько раз, пока Земляника не выделится из хора и не скажет отдельно: «Лабардан-с».

А при чтении знаменитого письма в последнем акте роль запевалы переходит последовательно к нескольким лицам, хор же волнуется, шумит, смеется, злорадствует, ликует, гогочет, то затихая, то снова оживляясь и повышая шум, выкрики и смех. Так волнуется симфонический оркестр, отвечая на темы инструментов, ведущих мелодию.

И в то же время звучит тихое пение Марьи Антоновны: на фоне общего хора слышится се беспечный голос, поющий романс «Мне минуло 16 лет, но сердце было в воле». По окончании этой части театральной сюиты — отчаянный выкрик Анны Андреевны - «Это не может быть, Антоша!» — заканчивает мелодраматическим аккордом разгульное злорадство хора гостей и чиновников и дает сигнал к началу мощной концовки всего спектакля, разыгрываемой в совершенно иной тональности.

Так строятся целые сцены. Бот буйная, шумная встреча, Хлестакова с купцами, которых кулаками сдерживает Держиморда со своими сподручными полицейскими. Она прозвучала как бурное вступление оркестра. А за ней следует две сценки (унтер-офицерской вдовы и слесарши), звучащие как гротескные, музыкальные фразы из «Пульчинеллы» Стравинского, в которых тромбон ведет свою комическую беседу с контрабасом. Унтер-офицерша вопит. «Высек, батюшка, высек», а хор — на этот раз группа полицейских — вмешивается в ее реп­лики и, словно ругая ее неистовой бранью, кричит и хрипит, звучно акцентируя, наподобие собачьего лая: «Вать, вать, вать, вать ..» Эта перекличка повторяется как музыкальная реприза.

В сцене хвастовства и вранья Хлестакова музыкальная композиция доведена до исключительного мастерства. Здесь речь и движения положены на музыку вальсов Глинки. Эта сцена (7-й эпизод: «За бутылкой толстобрюшки») может слу­жить образцом для оперного режиссера, хотя в ней и нет оперного, условного героизма. Она дает реалистическое изображение человека, которого опоили «толстобрюшкой» до потери сознания. Но изобразительными средствами являются музыкальная пантомима и слово, положенное на музыку. Это — цельная иллюстрация будущей реформы оперы и низ­ведение ее с неба на землю. Оперы, которая в академических театрах никак не может стать реалистической и найти свое ме­сто в современном и нужном нам искусстве13.

Внимательный наблюдатель встретит в «Ревизоре» Мей­ерхольда множество таких черт, подсказывающих путь разви­тия музыкальной драме. Нельзя не обратить внимание, как мас­терски разработана сцена, где чиновники после развенчания ревизора сообщают Друг другу, кто сколько дал Хлестакову денег. Толпясь в дверях, они развивают фразу: «Он у меня взял триста рублей взаймы» — «И у меня триста рублей» и т.д., по­вторяя ее на разные голоса, с разным тембром и разрабатывая ее как бы музыкальную фугу.

Характерным является и применение музыкальной ин­венции — голос Хлопова включается в речь-монолог городничего (1-й эпизод), голос Земляники укладывается между репликами Бобчинского и Добчинского в сцене взяток, и т.п.

Организация звучащей речи интересно проведена в сцене взяток, когда 9 чиновников говорят одновременно (многоголосие). В целом ряде эпизодов шумовой монтаж создает особого рода музыку: так лязг ножей в сцене обеда Хлестакова превращается в своеобразную комическую сценку, где музыкальность впечатлений создастся точением ножей руками заез­жего офицера. Постукивая бутылкою о стакан, почтмейстер расчленяет реплики городничего (1-й эпизод), и даже звонкий звук пощечины, которую дает городничий трактирному слуге, включается как особый удар инструмента в сценическую ткань эпизода. Организованное использование звуков является замечательной стороной спектакля. Напомним выстрел в 3-м эпизоде, падение дров в люк (сцена в трактире), колокольчики, звенящие вокруг зрительного зала при отъезде Хлестакова, гроханье об пол полицейских (сцена со слесаршей), свист полицейских при финальном монологе городничего и мощный звон четырех колоколов перед появлением кукол в немой сцене.

Еще раз повторяем, что мы ждем от музыкальной критики подробного разбора голосоведения и оркестровки актерской игры, равно как и общей композиции спектакля. Потому что «Ревизор» Мейерхольда является обоснованием музы­кального реализма в театре и замеча­тельной школой для всех жанров музыкальной сцены.


5

Актеры работают на небольшой площадке (5x6 аршин: 1 аршин -7,12 см) выдвигаемой на просцениум. Каждый эпизод дает как бы новый кадр, словно в кино. И в этом кадре, ограниченном 5-ю аршинами в глубину и 6-ю в ширину, ведется сложнейшая игра, развертывается движение, массовые сцены, танцы и проч.

Каков смысл такого рода постановки? Прежде всего – она портативна. Все сцены, идущие на площадке, могут быть разыграны в любой комнате, в любом небольшом помещении, будь то в клубе или на площадке вагона. Перед нами полное освобождение от сцены-коробки; игра ведется как бы на ярмароч­ной площадке комедиантов вне зависимости от сцены при­дворного, оперно-балетного театра.

Это завершение поисков новой формы театра, выдвину­тых заданиями Театрального Октября, тем более замечательно, что оно сочетается с разработкой большого спектакля тина «Маскарад». На крохотной сцене ярмарочного типа умещается не примитивная постановка, а богатый зрелищными впечатле­ниями спектакль, разнообразный, яркий и украшенный живо­писными подробностями. Здесь осуществлено задание, до сих пор казавшееся невыполнимым.

Но такая сцена требует от актера технически безукориз­ненного профессионального мастерства. Он должен учесть, осознать каждое свое движение, каждый жест и рассчитать с математической точностью предоставленное ему пространство и время, определяемое музыкально-сценической композицией эпизода, а иногда и количеством тактов музыкального сопро­вождения. И в то же время он должен связать с жестом словес­ную реплику, также положенную на музыку. Малейший про­мах — и актер губит всю сцену, выпадает из театрально музыкальной ткани и разрушает очередную фразу театральной симфонии. Работа актера в таких условиях очень труд­на, но без нее не найти ключа к построению бытового реалистического театра оперы, балета, оперетты.

Необходимо подчеркнуть, что этот метод достигает по­разительных результатов только тогда, когда актер в точности выдерживает все паузы, темпы и не выпадает из данной тональности. Если Хлестаков наклонится раньше или позже, чем следует, все будет смято и желанный эффект (вызов смеха) пропадет точно так же, как исчезнет оттенок звука в оркестре при неправильном или неточном вступлении одного из инструментов. Точный учет моментов вступления и развития жеста актера — вот то, что решает участь данной сценической фразы, а от нее ведь зависит следующая фраза и вся сцена в целом.

При этом методе построения спектакля актер поставлен в более трудное положение, чем музыкант оркестра, перед которым лежат потные знаки и которому дирижер подает вступле­ния и указывает темпы. У Мейерхольда же актеры должны играть без нот и без дирижера, и только многократная проверка на восприятии зрителей дает актеру возможность проводить о всей требуемой точностью намеченную сцену. Но зато каких поразительно четких результатов достигает актер Мейерхольда, когда он овладевает данным методом!

Осуществление новых методов на практике регулируется точной хронометрической записью каждой сцены и каждой её части или сценической фразы. Т.е., иначе говоря, этот метод носит определенный характер точного, научного подхода к построению актерской игры. Вместо «наития и вдохновения; свыше», вместо неопределенностей «нутра» и «переживаний» и прочих штампованных и по существу дилетантских «законов» актерской игры новое сценическое искусство строится у Мейерхольда на учете реакций зрительного зала и на полном осознании тех средств, которыми актер располагает для воздействия на зрителя. Величайшая экономия, абсолютная четкость, точный учет времени и пространства, математически выверенная согласованность с партнерами, растворение в кол­лективе и хоровом начале спектакля — вот те завоевания, которые дает работа актера на площадке «Ревизора».

Последняя становится своего рода ревизией актерской игры и мощным средством борьбы с дилетантизмом актера, так расплодившимся в нашем театре и так искусно прикрывающимся старыми лозунгами «нутра», «переживаний» и новыми ярлычками «ритмики», «пластики» и прочими знаками отличия эстетического театра. Площадку «Ревизора» хочется на­звать квалифицированной площадкой, предназначенной для испытания актера. Кто выдержит на ней испытание, тот годится, кто не выдержит, тому не суждено стать актером нового театра.

Кто-то из критиков заявил, что Мейерхольд в «Ревизоре» убил актера. Да, он убил плохого актера, который в других театрах живет и здравствует. Действительно, кое-кто из труппы ТИМа испытания не выдержал, но зато как выросли те актеры, которые усвоили метод работы на этой площадке. Отметим среди многих удачников на первом месте Гарина (Хлестаков), Зинаиду Райх (Анна Андреевна), Зайчикова (Земляника), — выросших на этом спектакле и показавших бесспорные дости­жения. Очень удачно мимировал «немой персонаж» капита­на — Маслацов. По его исполнению можно было бы написать подробную характеристику этого армейского «Роберта-Дьявола», играющего весьма своеобразную роль в семье городничего. Отлично ведет игру Мологин (Добчинский), ко­торому выпала трудная задача освободить заигранную роль от водевильных штампов. Он и Козиков (Бобчинский) создают незабываемую пару гоголевских персонажей, с тонкими оттен­ками юмора на медленных темпах, сдержанно и четко. Заезже­го офицера (Кельберер19) тоже не забудешь, с его «печоринской» удалью, иронически освещенной гоголевским смехом. Почтмейстер (Мухин) отлично играет с письмами, размашисто здоровается с приятелями, деловито раскупоривает бутылку вина и в целом - «добрый человек». Что касается Марии Ан­тоновны, то в прекрасном исполнении Бабановой дано за­конченное сатирическое изобличение этой молодой, но «ран­ней» барышни, про которую Хлестаков говорит: «Знаем мы вас всех».

Но были и неудачники. Старковский (городничий) ока­зался поставленным перед слишком трудными заданиями, с которыми он справлялся частично, в целом не выдерживая трудной роли. Другие, как Карабанов (судья), Логинов (Хлопов), не годились для намеченных им ролей. Но и этих, более слабых актеров поднимал ансамбль, и в массовых сценах спектакль шел без отказа, с воодушевлением и подъемом.

В характеристике спектакля нельзя упустить еще одну существенную особенность его. Это — изобилие игры с веща­ми. Она лежит в основе того богатого впечатления, которое производит представление, насыщенное тысячью подробностей, красочными деталями, остроумными штрихами, тонкими сатирическими намеками. Она создает содержание, почти неисчерпаемое для наблюдателя.

С чем только не «играют» в этом увлекательном спектак­ле! Со шляпными картонками на шкафу, с сигарами, со свеча­ми, с шинелью, с подушками, с письмами, с ковром, с обру­чальными кольцами, даже со смирительной рубашкой. И это не простая забава, не легкое увлечение театром, а продуманная система, стройно организованная. Эта игра с вещами дает опору актеру и возможность развить пантомиму. Та же игра с вещью постоянно характеризует, разоблачает скрытые психиче­ские пружины, служит для «переключения», для сатиры, карикатуры и просто для веселой шутки, неожиданно вскрывающей новые черты в как будто уже знакомом персонаже. В централь­ной сцене вранья Хлестакова идет непрерывная цепь игры с вещью, и она тонкими штрихами рисует внутренний облик действующих лиц. Действие как бы переходит от чашки с ромом к ложке (которой Хлестаков зацепляет мизинец Анны Андреевны во время «галантной» беседы), к дыне, к вееру, к цве­там, к сигарам, рюмкам и т.д. Наконец, бутылка «толстобрюшки» разрешает конфликт, принося победу городничему и вы­нуждая Хлестакова завраться в пьяном бреду.

Это укрепление всех характеристик действующих лиц и, в частности, Хлестакова на игре с вещами, это чисто м а т е риальное обоснование и вскрытие персонажей при помощи вещей является замечательной особенностью театра Мейерхольда. В этом отношении его «Ревизор» может быть противопоставлен традициям отвлеченного идеалистическ о г о далекого от вещей старого театра, как классиче­ского, так и условного.

А весь спектакль в целом создает новое, глубоко совре­менное и нужное театральное искусство, показывая образец симфонической оркестровки сценического действия и обосно­вывая подлинно творческий театр, являющийся как осуществление и завершение революционных лозунгов Теат­рального Октября.

Гвоздев А.А. Ревизия «Ревизора» // «Ревизор» в театре имени Вс. Мейерхольда. СПб, Российский институт истории искусств. С. 20-43.


zarozhdenie-i-razvitie-televizionnoj-kritiki-v-kontekste-otechestvennoj-literaturnoj-kulturi-xx-veka.html
zarozhdenie-predprinimatelstva-v-drevnem-mire.html
zarozhdenie-turizma-v-grecii.html
zarplati-nachinayut-rasti-gosudarstvennaya-duma-fs-rf-3.html
zarubezhnaya-literatura-hh-veka.html
zarubezhnaya-populyarnaya-tancevalnaya-muzika-80h-godov-v-stile-disco-pop-music-sbornik-po-albomam-stranica-3.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/plan-konspekt-uroka-po-teme-severnij-kavkaz-8-klass.html
  • tasks.bystrickaya.ru/34-plani-budushej-deyatelnosti-emitenta-otchet-otkritoe-akcionernoe-obshestvo-gazprom.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskoe-posobie-kazan-2010-bbk-66-75-o-18-stranica-4.html
  • shpora.bystrickaya.ru/zakon-respubliki-kazahstan-ot-3-aprelya-2002-goda-314-ii.html
  • education.bystrickaya.ru/23-metod-osnovannij-na-razlozhenii-resheniya-v-ryad-tejlora-metodicheskie-ukazaniya-k-kompyuternomu-praktikumu-po.html
  • writing.bystrickaya.ru/evstahij-tishkevich-arheolog-i-kraeved.html
  • school.bystrickaya.ru/lokalnie-vichislitelnie-seti-chast-7.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-psihologo-pedagogicheskaya-diagnostika-detej-s-narusheniyami-rechi-dlya-specialnosti-05071565-logopediya-s-dopolnitelnoj-specialnostyu-05071465-oligofrenopedagogika.html
  • shkola.bystrickaya.ru/sborniki-nauchnih-trudov-mezhvuzovskie-sborniki-nauchnih-statej-otcheti-po-nir.html
  • testyi.bystrickaya.ru/7-dejstviya-personala-v-avarijnih-situaciyah-neispravnosti-v-rabote-maslosistemi.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/obuchenie-anglijskomu-yaziku-detej-s-osobimi-obrazovatelnimi-potrebnostyami.html
  • report.bystrickaya.ru/ilshpektor-stenogramma-zasedaniya-sezda-gorodov-zapolyarya-i-krajnego-severa.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/mif-pyatij-virazhenie-priznatelnosti.html
  • reading.bystrickaya.ru/kraevedcheskij-muzej-dnya-chelovecheskij-kapital-v-povestke-dnya.html
  • testyi.bystrickaya.ru/avtomatizaciya-informacionnogo-vzaimodejstviya-v-sisteme-organov-gosudarstvennogo-finansovogo-kontrolya-chast-3.html
  • student.bystrickaya.ru/2osnovnie-parametri-sistemi-oao-nauchno-proizvodstvennaya-korporaciya-uralvagonzavod-imeni-f-e-dzerzhinskogo.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/kulturologiya-shpargalka.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zaregistrirovano-v-minyuste-rf-25-yanvarya-2008-g-n-10995-stranica-3.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tns--biznes-smi-analiz-upominaemosti-v-smi-romir-i-konkurentov.html
  • report.bystrickaya.ru/iizadachi-na-razrezanie-figur-na-ravnie-chasti-konkurs-pedagogicheskogo-masterstva-2010-god-nominaciya-luchshaya-metodicheskaya.html
  • tests.bystrickaya.ru/kriterii-otnesennie-k-drugim-principam-programma-politiki-i-standartov-fsc-oblast-primeneniya.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/obzor-geologo-geofizicheskoj-izuchennosti-rajona-uralskoj-sverhglubokoj-skvazhini-sg-4-chast-2.html
  • tasks.bystrickaya.ru/1250-kanati-stalnie-ob-utverzhdenii-edinogo-perechnya-produkcii-podlezhashej-obyazatelnoj-sertifikacii-i-edinogo.html
  • textbook.bystrickaya.ru/klyuchi-k-novomu-godu-scenarii-k-novomu-godu.html
  • education.bystrickaya.ru/22-rinochnaya-kapitalizaciya-emitenta-660021-rossiya-krasnoyarskij-kraj-g-krasnoyarsk-bograda-144a-informaciya.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-shpric-dlya-inekcij-gugo-glyazer-dramaticheskaya-medicina-opiti-vrachej-na-sebe.html
  • exam.bystrickaya.ru/yabloko-pomenyalo-predsedatelya-v-nomere.html
  • tests.bystrickaya.ru/koncepciya-razvitiya-adaptivnoj-fizicheskoj-kulturi-v-sverdlovskoj-oblasti-na-period-do-2020-goda-vvedenie.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-14-ajzekson-u-stiv-dzhobs-p-doc.html
  • write.bystrickaya.ru/etnokulturnaya-situaciya-na-oksko-donskom-vodorazdele-v-pozdnerimskoe-vremya-istoricheskie-nauki.html
  • notebook.bystrickaya.ru/k-9-maya-veteranam-dadut-ladi-rossiyanki-stali-chashe-rozhat-vtorogo-rebenka.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-uchebnoj-disciplini-yavlyaetsya-chastyu-rabochej-osnovnoj-professionalnoj-obrazovatelnoj-programmi-v-sootvetstvii-s-fgos-spo-po-specialnosti-specialnostyam-08.html
  • holiday.bystrickaya.ru/novaya-poblazhka-vedomosti-ivanickaya-nadezhda-19012009-007-str-a3-novosti-26.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/kultura-18-veka-rossii.html
  • lecture.bystrickaya.ru/6-obuchenie-matematike-dorogoj-chitatel-ti-derzhish-v-rukah-knigu-sostavlennuyu-po-konspektam-knig-izvestnih-pedagogov-novatorov.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.